Когда двигатель смолк

Сегодня остановил двигатель. Пишу вечером, рука ещё не отвыкла от рычагов.

Сначала был последний запуск. Подал тягу, мягко, чтобы толкнуть нас на ту высокую орбиту, где кораблю висеть века. Машина отозвалась сразу, ровно, без задержки. Я по голосу слышал, что она в порядке. Глушим её не оттого, что сдала, а оттого, что пришли.

Когда вышли на высоту, я положил ладонь на кожух. Он был тёплый, как всегда. Сказал ей тихо: ну. Дотащил. Спасибо. Отдыхай теперь.

Гасил медленно, ступенями. Сбрасывал по чуть, ждал, сбрасывал ещё. Гул понижался, слабел, как дыхание у того, кто засыпает. А потом он кончился совсем.

Тишина пришла такая, какой на корабле не было ни разу за всю мою жизнь. Полная. Дети звали такое словом глухо и боялись его. Теперь оно стояло во всём зале. Кто-то из молодых, кто родился уже под гул и другого не знал, тихо заплакал у пультов. Я не стал его трогать.

Потом сел к журналу. Вёл его не я один, ведётся он с самого начала, с нулевого года. Последнюю запись выводил особенно медленно, букву к букве, чисто, как учили в детстве на чистописании. Чтобы тот, кто откроет журнал через триста лет в Архиве, разобрал каждое слово.

Записал так: «Год Полёта 412. Двигатель остановлен. Полёт окончен. Корабль выведен на постоянную орбиту над планетой назначения. Машина исправна. Остановлена не по неисправности, а по прибытии. Отработала четыреста двенадцать лет без единого полного останова. Дошли».

И ниже, отступив, прибавил одно слово, какого за всю службу в журнал не вписывал: «Спасибо ей».

Закрыл его. Закрыл навсегда. Понёс в Архив сам, никому не передал.

Двигатель не умер. Он лёг отдыхать, как ложится старик, который сделал всё, что должен был, и теперь имеет право лежать. Корабль больше никуда нас не повезёт. Будет висеть звёздочкой над планетой, и наши дети станут показывать на него своим: вот «Горизонт», на нём нас и привезли.

Двигатель отдыхает. Дом долетел.