Из тетради Зои Ивановны
Зимой
Луки нет. Сосед мой через две каюты, мы с ним из одних, земных. Теперь на ярусе из таких, кто стоял на земле ногами, остались я да ещё, может, двое.
Странно сказать, но я не по нему одному плачу. Я плачу, что нас всё меньше, и скоро будет не с кем просто помолчать о том, что было. Молодым расскажешь — они слушают, добрые, записывают даже. А помолчать о Земле, чтобы понимать друг друга без слов, уже не с кем будет. Лука это умел. Сидим, бывало, у его решётки, ничего не говорим, и оба видим одно: двор, лужи, бельё на ветру.
К нему осенью девочка приходила, дождь записывать. Я в коридоре слышала кусками. Он ей всё про запах бился объяснить и не мог, сердился на себя. А я в своей каюте сидела и плакала, потому что я-то этот запах помню, и тоже не объясню. Нам его не передать. Мы его унесём.
Зато девочка записала, что он был. Лука потом мне сказал, довольный: пусть, говорит, знают, что был такой запах и что от него людям было хорошо. И что наши, когда прилетят, пусть постоят под дождём, не прячутся.
Вот и я допишу за ним то же самое, своей рукой, чтоб в двух местах было. Был такой запах. От него было хорошо. Ждите нас под дождём, мы вас туда отправляли.
тетрадь пожилой жительницы дальнего яруса, соседки деда Луки. Несколько страниц после его смерти. Передана в архив внучкой.