Тамара и липа

Сегодня был мальчик. Гриша, второй класс, пришёл один, без класса и без взрослых, остановился у двери и спросил, можно ли. Я кивнула на раковину. Он мыл руки трижды, тёр между пальцами, оглядывался на меня, правильно ли. Я сказала, что мокрые руки бумаге хуже, чем грязные. Грязь видно сразу, а след от влажного пальца проступит только через год, когда мальчик уже забудет, что приходил.

Я достала атлас «Деревья Земли», положила на мягкую подложку и открыла на липе сердцевидной. Он смотрел долго, потом провёл одним пальцем по самому краю страницы, где можно. Сказал: шершавая. И спросил, трогает ли он сейчас дерево.

Я объяснила, как объясняла уже многим: бумагу делают из настоящего дерева, и самое близкое к дереву на «Горизонте» это вот эта страница. Дерево росло на Земле, под небом, под дождём. Он подержал ладонь на развороте и сказал, что тёплая. Я сказала, что это от его руки. Пусть, ответил он.

Двадцать три года я думала, что моя работа стеречь бумагу от детей. Сегодня поняла иначе. Стеречь нужно не от них. Триста двенадцать книг, и заново ни одной не сделать, и правила у нас не для того, чтобы детям было нельзя, а чтобы страницы хватило на всех, кто ещё не родился. А работа моя простая. Раз в жизни довести чистую детскую руку до края страницы и дать подержать дерево.

Приходил Гриша, второй класс, один. Дала атлас деревьев. Трогал страницу пальцем, сказал, что тёплая. Спросил, трогает ли он дерево. Я сказала, да. Из всех, кому я это объясняла, он, кажется, первый, кто понял по-настоящему. Надо, чтобы пришёл ещё.