Улица

Стёпка не знал, что такое коридор, и потому бегал так, как до него не бегал ни один ребёнок четыреста лет.

Ему было шесть, и он родился уже тут, на планете, на шестой год колонии, и корабля не помнил вовсе, корабль для него был как для прежних детей Земля: место из рассказов, далёкое, ненастоящее. Стёпка родился под открытым небом, на твёрдой земле, и другого не знал, и всё, что для взрослых было чудом и испытанием, для него было просто мир, какой есть.

Улица, на которой он жил, была первая улица первого городка на всей планете.

Её не сразу научились называть улицей. Старшие по привычке говорили «коридор», «ярус», и поправлялись. Но это была не коридор. Это был ряд низких сборных домов, поставленных в две стороны, а между ними открытое пространство, не накрытое ничем, под небом, по которому ходили облака и шёл иногда дождь. Улица. По ней ходили, на ней стояли, переговаривались через неё из дома в дом, и над ней не было потолка, и кончалась она не переборкой, а просто переходила в поле, а поле в даль, а даль в тот самый настоящий горизонт, до которого не дойти.

И вот по этой улице Стёпка с другими детьми бегал.

Бегал по-настоящему, в полную силу, чего на корабле детям было нельзя, да и негде. Старшие рассказывали, посмеиваясь и грустя, что там, наверху, в кольце, не разбежишься: десять шагов, и переборка, или поворот, или загиб, и взрослые всё время одёргивали, не носись, тут тесно, расшибёшься, не дальше такого-то места. Пространство на корабле было считаное, и детей держали в нём коротко, как держат на привязи, не от строгости, а оттого, что дальше просто некуда было пустить.

А тут было куда.

Стёпка с ребятами носились по улице из конца в конец, и улица была длинная, и в конце её не было стены. Они добегали до последнего дома, где раньше им велели поворачивать, и однажды не повернули.

Это вышло само. Они гнались друг за другом, разгорячённые, и последний дом кончился, а ноги несли дальше, и впереди было открытое поле, ровное, и никто не поставил там переборки, и Стёпка, не думая, выбежал за край городка, в поле, и побежал по нему, и поле не кончалось.

Сзади бабка Стёпкина ахнула и закричала.

— Куда! Стёпка, куда! Назад! — закричала она, и в голосе её был старый, корабельный ужас, тот, что у всех у них сидел в крови: ребёнок убегает далеко, потеряется, расшибётся, нельзя так далеко, опасно. Она кричала и сама уже шла, почти бежала за ним, маленькая старая женщина, выросшая в кольце, где «далеко» значило соседний ярус.

А Стёпка бежал и не понимал, чего она кричит.

Он бежал по полю, по настоящей земле, под настоящим небом, и впереди не было ничего, что могло бы его остановить, ни стены, ни загиба, ни края, только трава, и простор, и далёкая синяя черта, и он бежал к ней, и она не приближалась, и от этого было не страшно, а до того хорошо, что Стёпка засмеялся на бегу, во всё горло, просто оттого, что можно бежать и бежать, и тебя ничто не держит.

Бабка догнала его, схватила, прижала, запыхавшаяся, перепуганная.

— Нельзя так далеко, — выговорила она. — Нельзя, слышишь.

— Почему нельзя? — спросил Стёпка, отдуваясь, и в глазах у него стоял этот смех, эта пробежка, этот простор. — Там же ещё земля. И ещё. И ещё. Я бы бежал и бежал.

И бабка не нашла, что ответить.

Потому что и правда — почему нельзя. Там была земля. И ещё земля. И ещё. Целая планета, открытая на все стороны, без переборок, без краёв, и ребёнок мог бежать по ней хоть весь день и не упереться ни во что. Запрет «не дальше» был корабельный, из тесноты, из кольца, где дальше и вправду было нельзя, потому что дальше был вакуум за обшивкой. А тут не было обшивки. Тут было поле, и за полем поле, и весь огромный новый мир, который для того и везли через темноту, чтобы этот вот Стёпка мог по нему бежать сколько хочет.

Бабка отпустила его. Медленно разжала руки.

— Беги, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Беги, чего уж. Только меня дождись, я следом.

И Стёпка побежал опять, а бабка пошла за ним по полю, по щиколотку в чужой ещё траве, и смотрела, как внук убегает от неё в простор, делается меньше, дальше, и сердце у неё сжималось от старого страха и разжималось от чего-то нового, чему она и названия пока не знала. Всю жизнь она прожила там, где ребёнка нельзя было выпустить из виду дальше переборки. А теперь её внук бежал по открытому полю, маленький, вольный, и она заставляла себя не кричать, не звать назад, а просто идти следом и смотреть, как он бежит туда, куда ей самой всю жизнь было нельзя.

Вот тут, на этом поле, за последним домом первой улицы, и рождался настоящий новый мир. Не когда поставили дома. Не когда провели воду. А когда ребёнок впервые побежал дальше, чем позволял коридор, и никто не смог объяснить ему, почему нельзя, потому что было можно. Можно было бежать. Город начинался не со стен. Город начинался с того, что между стенами и за стенами было наконец место бегать, и выросло поколение, которое это место взяло себе как своё, без удивления, как Стёпка, который не знал, что бывает иначе, и просто бежал по своей земле, под своим небом, в простор без края — в тот самый простор, которого его дедам за всю их жизнь в кольце так и не досталось, а ему достался даром, с рождения, как самое обычное на свете.