Последний садовник Земли

Степаныча на корабле звали садовником, хотя по бумагам он был агроном службы жизнеобеспечения, и сада у него никакого не было. Был ярус оранжерей, длинные стеллажи под лампами, грядки в коробах, трубы с раствором вместо земли, насосы, датчики. Всё, что тут росло, росло ради воздуха и еды. Каждый лист считали. Тут не было ни одного растения для красоты, потому что красоту на корабль не брали, на красоту не хватило бы ни места, ни воды.

И всё-таки его звали садовником, и он не поправлял.

Степаныч был последний на «Горизонте», кто работал в настоящем саду. Не в оранжерее, не под лампами, а в саду, под открытым небом, на земле, в которую сажаешь и не знаешь наперёд, что выйдет, потому что есть ещё и дождь, и засуха, и заморозок, и всё то, чего на корабле не бывает и не будет. Он был агроном ещё там, на Земле, до Полёта. Молодые ребята из его смены такого уже не застали. Они выучились растить здесь, по приборам, и у них хорошо выходило, лучше, чем у него, он сам это признавал. Но они никогда не держали в руках землю, которая пахнет, и не знали, как пахнет яблоня после дождя, и объяснить им это было нельзя.

Он пробовал. Один раз, в начале, попробовал рассказать молодому помощнику, Тимуру, про запах сада после дождя. Тимур слушал вежливо, кивал, а потом спросил, какая от этого запаха польза для растения. И Степаныч понял, что объяснить не сможет, что для Тимура дождь это вода, поданная сверху неэкономным способом, а запах это просто запах, побочное, ни к чему. И перестал рассказывать. Не потому что обиделся. Просто понял, что носит в себе вещи, которым тут уже некуда деться.

Деревья он помнил все.

Это была странная его особенность, и сам он считал её бесполезной. Он помнил деревья по запаху после дождя. Липа пахла одним, тополь другим, мокрая сосна третьим, а яблоня в саду после летнего дождя пахла так, что Степаныч, вспоминая, до сих пор сглатывал. Он мог бы, кажется, с закрытыми глазами пройти по своему старому саду, которого давно нет, нет даже Земли, на которой он рос, и назвать каждое дерево, не трогая, по одному только запаху влажной коры. Никому на корабле это было не нужно. Дождя тут не было. Деревьев тут не было, кроме одного, и то не его. А память была, и носить её было тяжело и некуда положить.

Одно дерево на корабле всё-таки росло.

Его держали отдельно, в маленьком отсеке оранжереи, и не для еды, не для воздуха, а просто чтобы было. Тонкое, невысокое, оно росло медленно и ничего не давало, и каждый год кто-нибудь из расчётчиков воздуха ворчал, что оно занимает место и воду без всякой пользы. И каждый год его всё-таки оставляли, потому что у людей не поднималась рука, и Степаныч за этим деревом ходил сам, никому не доверяя, и разговаривал с ним вполголоса, когда думал, что никто не слышит. Слышали, конечно. На корабле всегда слышали все. Но над ним не смеялись.

А ещё у Степаныча были семена.

Про семена знали немногие. У него был ящик, плоский, с ячейками, где в сухом холоде лежали семена земных растений, привезённые с собой. Часть была в общем фонде, для дела, их время от времени брали в оборот. Но был у Степаныча и свой угол ящика, отдельный, куда он не пускал никого, и где лежали семена, которые он не давал трогать. Это были не лучшие, не самые ценные для еды. Это были деревья. Яблоня. Липа. Несколько хвойных. То, из чего не выходит ни кислорода всерьёз, ни еды, а выходит только дерево, лет через двадцать, через тридцать, под небом, которого на корабле нет.

Их нельзя было посадить тут. Степаныч это знал лучше всех. На корабле дереву негде вырасти, нечем, незачем, и он не собирался их сажать. Он их хранил. Берёг сухими, проверял всхожесть понемногу, по одному зёрнышку, чтобы знать, что фонд живой, и снова прятал. Он берёг их не для себя и не для корабля. Он берёг их для планеты, которой никогда не увидит.

Степаныч умел считать. Ему было под шестьдесят на старте, ему стало под семьдесят на девятом году, а до планеты лететь было ещё четыре сотни лет. Он не долетит. Не долетят его дети, если бы они у него были, не долетят их дети. Долетят люди, которых он не то что не увидит, а и вообразить толком не может, далёкие, чужие, родом не с Земли, а с этого вот железного кольца. И вот этим людям, через четыре века, понадобятся семена деревьев. Чтобы было что посадить в первую землю. Чтобы у новой планеты с первого дня было дерево, а не голый камень.

И значит, кто-то все эти четыреста лет должен эти семена беречь.

Степаныч не мог беречь их четыреста лет. Он мог беречь их лет десять, ну пятнадцать, сколько у него ещё осталось. А потом надо было, чтобы кто-то взял их у него и берёг дальше. И этот кто-то тоже не доживёт, и передаст следующему. Длинная цепочка людей, ни один из которых не увидит, как эти деревья вырастут, и каждый из которых должен сохранить сухое зёрнышко живым и передать тому, кто придёт после. Степаныч был первым звеном этой цепочки. Последний садовник Земли, который начал передавать землю дальше.

В тот год он стал учить Тимура заново. Не приборам. Приборы Тимур и так знал. Степаныч стал учить его семенам.

Он показал ему свой угол ящика. Объяснил, как проверять всхожесть, как держать холод и сухость, как по одному зерну убеждаться, что фонд живой, и не растратить при этом всё. Тимур слушал теперь по-другому, без вежливого кивка, потому что понял, что ему передают не работу, а что-то ещё, чему он пока не знал названия.

— А зачем хвойные, — спросил Тимур в какой-то момент. — Хвойные ни еды, ни толку. Их-то зачем держать.

Степаныч помолчал. Потом сказал то, что сам понял только за эти годы Полёта, носясь со своей бесполезной памятью.

— Затем, что дерево не только польза. Дерево это чтоб человек, когда выйдет на новую землю, поднял голову и увидел что-то выше себя и старше себя. Не стену. Не потолок. Дерево. Под деревом человеку легче. Не знаю, как сказать. Под деревом он дома. Мы этого тут лишены, у нас потолок. А они пускай не будут лишены. Вот для этого и хвойные. Не для еды. Для того, чтоб у них было над головой что-то, кроме железа.

Тимур долго молчал после этого.

Степаныч водил его потом к тому единственному дереву, что росло отдельно, и показывал, как за ним ходить, и говорил, что когда его, Степаныча, не станет, дерево останется на Тимуре, и семена тоже, и пускай Тимур, когда состарится, найдёт себе своего, кому передать, и научит, и так далее, и так далее, до самой планеты.

— Ты подумай, — сказал Степаныч. — Ты этих яблонь не увидишь. И я не увижу. И внук твой не увидит. Их увидит человек, которого мы с тобой и представить не можем, через четыреста лет. И он выйдет на свою землю, и посадит, и через двадцать лет у него будет яблоня, и она после первого дождя там запахнет. И это будет наш с тобой запах. Тот самый. Мы его сюда привезли в сухом зёрнышке и протащили через всю темноту. Понимаешь теперь, зачем держать.

Тимур сказал, что понимает. И, кажется, правда начинал понимать.

По ночам, когда оранжерея засыпала и оставался только ровный гул вентиляции да тихое журчание раствора в трубах, Степаныч иногда приходил к своему дереву один. Садился рядом на ящик, клал ладонь на холодный короб с землёй и сидел. Он знал, что глупый. Старый агроном, который тоскует по дождю, какого тут не будет, по саду, какого тут нет, по запаху мокрой яблони, какой тут некому почувствовать. Бесполезная тоска, ни еды от неё, ни воздуха.

Но именно эта бесполезная тоска заставляла его беречь семена.

Степаныч был последний на корабле, кто помнил, как пахнет земля после дождя. Когда он умрёт, этого не будет помнить уже никто, останется только слово в словаре и картинка в архиве. Но семена он передаст. И значит, через четыре сотни лет кто-то незнакомый посадит дерево, которого Степаныч не дождался, и однажды над той дальней землёй пройдёт первый дождь, и яблоня под ним запахнет ровно так, как пахла в саду, которого больше нет, на планете, которой больше нет. И этот человек вдохнёт и не будет знать, что вдыхает память старого садовника, который протащил ему этот запах через всю темноту, сберёг в сухом зерне и передал дальше, по руке, по руке, до самого края пути.

И этого Степанычу было довольно. Не увидеть. Сберечь и передать. Большего садовник, который сажает деревья не для себя, и не просит.