Первый Новый год

За неделю до Нового года Вера поняла, что взрослые не знают, как его праздновать.

Раньше она этого за ними не замечала. Дома, на Земле, взрослые всё знали наперёд. Знали, когда пойдёт снег, когда поставят ёлку, когда мама достанет с антресолей коробку с игрушками, переложенными ватой, чтобы не побились. Всё случалось само, по порядку, и Вере оставалось только ждать. А тут, на корабле, в первый год Полёта, взрослые вдруг стали растерянные, как дети, и Вера это увидела и удивилась.

Началось с того, что мама за ужином спросила папу, будут ли вообще что-то делать к празднику. Не «что подарим», не «куда пойдём», а вот так, будут ли вообще. И папа пожал плечами и сказал, что не знает, надо у людей спросить. И Вера сидела с ложкой и думала: как это, не знать. Новый год же всегда есть. Он сам приходит.

Оказалось, не сам.

В школе на следующий день учительница Нина Сергеевна собрала их и сказала, что скоро праздник, первый их праздник на корабле, и что они будут думать вместе, как его справить. Не «вот как надо», а «давайте думать». Вера опять удивилась. Взрослый человек, учительница, говорит детям, что не знает, как, и предлагает решать сообща.

— У нас не будет снега, — сказала Нина Сергеевна. — И ёлки не будет. Настоящей ёлки на корабле взять негде, дерево у нас одно, и его не трогают. Так что давайте думать, что у нас будет вместо.

Кто-то сказал, что тогда и праздника не будет, раз нет ёлки.

Нина Сергеевна не стала спорить. Она спросила тихо:

— А что в Новом годе главное? Ёлка? Или снег?

Дети задумались. Вера тоже задумалась, честно, по-настоящему, первый раз в жизни, потому что раньше об этом думать было незачем. Снег был главное? Нет, не снег. Снег она любила, но не в нём же дело. Ёлка? Тоже не в ней. Вера вспомнила прошлый Новый год, последний на Земле, и поняла, что помнит не ёлку. Помнит, как все сидели тесно за столом, как бабушка смеялась, как пахло чем-то печёным, как было поздно, а её не гнали спать. Вот это помнила. А какая была ёлка, не помнила совсем.

— Чтобы все вместе, — сказала Вера вслух, сама не ожидая, что скажет.

— Вот, — сказала Нина Сергеевна и почему-то посмотрела на неё долго. — Чтобы все вместе. Это у нас есть. Этого у нас даже больше, чем было.

С ёлкой решили так. Пошли в оранжерею, к агроному, и спросили, нельзя ли взять веточку. Агроном, старый, сердитый на вид человек, сначала отказал наотрез: каждый листок на счету, тут не для красоты растят, тут воздух и еда. Но потом поглядел на детей, помолчал и сказал, что веток резать не даст, а вот есть у него один росток, лишний, проклюнулся не там, где сажали, всё равно пересаживать. Маленький, в ладонь. Не ёлка, конечно. Обычный росток, тонкий, с двумя листочками. Но живой и зелёный.

Его принесли в класс в горшке из обрезанной банки и поставили на стол посередине.

Вера смотрела на него и сначала ей было обидно. Дома ёлка была большая, до потолка, в игрушках и огнях, а тут палочка с двумя листами в консервной банке. Разве это праздник. Но потом дети стали думать, чем его нарядить, и обида куда-то делась.

Игрушек не было. Стеклянных шаров, какие переслаивали ватой, на корабле никто с собой не вёз, лишнего веса не брали. Поэтому делали из того, что есть. Из обрезков фольги крутили звёздочки. Из проволоки, которую дал кто-то из ремонтных, гнули колечки. Девочка с первого ряда принесла бусину, одну-единственную, от бабушкиных бус, и долго не решалась повесить, потому что бусина была последняя, с Земли, больше таких не будет. Но повесила. И эта одна бусина на тонком ростке вдруг сделалась дороже всех шаров, какие Вера видела за свою жизнь.

Росток наряжали осторожно, чтобы не согнуть. Цеплять игрушки было не на что, ветки тонкие, и тогда рядом поставили проволочную рамку, как маленькое деревце-каркас, и вешали на неё, а росток оставался в середине живой, настоящий, ничем не увешанный, просто рос.

Накануне праздника пекли. Это Вера запомнила лучше всего. Хлеба на корабле было в обрез, по норме, но к Новому году пекарь выпросил себе чуть больше муки и спёк не хлеб, а что-то сладкое, плоское, на всех понемногу. Запах пошёл по всему кольцу. Вера потом всю жизнь, уже взрослой, чуяла этот запах под Новый год, даже когда печь было не из чего, и сразу вспоминала тот первый раз, тесный класс, росток в банке и фольговые звёзды.

Вечером собрались. Не семьями по каютам, как на Земле, а вместе, в общем зале яруса, потому что по каютам было тесно и порознь, а вместе помещались все. Сдвинули столы. Принесли, у кого что было. Кто-то достал припрятанное ещё с Земли, какую-то банку, берегли-берегли, а тут открыли, потому что незачем больше беречь, лучше сейчас и со всеми. Росток в банке перенесли из класса и поставили в центр стола, и он стоял там, маленький, нелепый, единственное живое зелёное пятно среди железа и людей, и почему-то на него всё время хотелось смотреть.

Взрослые были тихие. Вера это чувствовала, хоть и не понимала ещё отчего. Они смеялись, и говорили, и поднимали кружки, но за всем этим у них было что-то тихое, что они прятали от детей. Это был их первый Новый год без Земли. Прошлый они встречали под небом, в городах, и думать не думали, что встречают последний. А этот встречали в железном кольце, летящем в темноте, и каждый из них хоть раз за вечер замолкал и смотрел в сторону, в стену, будто там было окно, а окна не было.

А для Веры всё было иначе. Для Веры это был не последний и не первый без чего-то. Для неё это был просто Новый год, её Новый год, с фольговыми звёздами и одной бабушкиной бусиной, с тёплым сладким запахом и ростком в банке, со всеми вместе в тесном зале. Ей не с чем было сравнивать так, как сравнивали взрослые. Она не теряла. Она получала.

В полночь по корабельному времени кто-то предложил загадать желание. На Земле под бой часов загадывали, а тут часов с боем не было, был ровный гул вентиляции, который шёл всегда, и под этот гул и загадывали. Вера зажмурилась и стала думать, чего пожелать, и поймала себя на том, что не знает. Дома желали снега, или подарок, или чтобы каникулы длиннее. А тут она зажмурилась и не знала, и тогда пожелала просто, чтобы и в следующем году все опять собрались вот так, вместе, и чтобы росток дожил и вырос.

Росток дожил. Его потом высадили в оранжерею, и агроном, тот самый сердитый, прижился к нему и показывал детям, как он тянется. К следующему Новому году он подрос, но резать его, конечно, всё равно не стали, а взяли новый росток, маленький, в ладонь, и опять нарядили проволочной рамкой и фольгой, и так оно и пошло.

Никто этого не задумывал. Не было собрания, на котором решили бы: пусть на корабле ёлку заменяет росток. Просто в первый год взяли что было, под рукой, от безвыходности, а на второй год повторили, потому что так уже было в прошлый раз, а на третий это стало само собой, как снег и ёлка были сами собой на Земле. Дети, которые родились позже, уже не знали, что бывает иначе. Для них Новый год всегда был с ростком в банке, и они даже не подозревали, что когда-то на это смотрели с обидой, что это не настоящее.

Вера поняла это много позже, уже совсем взрослой, когда у неё были свои дети и они наряжали свой росток и не спрашивали почему. Она смотрела на них и думала, что вот так и делаются традиции. Не из старины, не из правил. Из того, что однажды люди оказались без привычного и взяли то, что было, и сделали из этого тепло, а потом повторили, и повторили, и это перестало быть нуждой и стало обычаем. И уже не вспомнить, что начиналось всё с одного лишнего ростка, который агроном всё равно собирался выбрасывать.

Главное в Новом годе было не снег и не ёлка. Это Вера поняла ещё девочкой, в первый год Полёта, в тесном зале за сдвинутыми столами. Главное было, чтобы все вместе. И этого у них на корабле было даже больше, чем на Земле, потому что на Земле можно было собраться, а можно и нет, а тут расходиться было некуда, и оставалось только одно: держаться друг друга и беречь то немногое зелёное, что у них росло.