Просьба

Алексей Орлов отстоял на посту воздуха пятьдесят один год, а последнюю свою смену отсидел, потому что стоять уже не выходило.

Это было неловко первые месяцы, а потом привыкаешь. Пост был тот же: панель, четыре жилых кольца на линиях, фильтры, заслонки, влажность. Обход по кругу Алексей знал ногами, но ноги кончились раньше поста, и последний год он объезжал контур на стуле с колёсиками, отталкиваясь ладонью от переборки. Молодые делали вид, что так и надо. Это было с их стороны правильно.

— Линию два смотри, — сказал он сменщику. — К утру сядет.

— По приборам ровная.

— Она всегда ровная.

Сменщика звали Ефим, ему было двадцать шесть, и он записал. Не потому что поверил, а потому что старик сказал дважды.

— А по чему вы видите?

Алексей подумал, как объяснить, и не нашёл короткого.

— Нос, — сказал он. — Второе кольцо к вечеру пахнет по-своему. Когда фильтр на исходе, от него идёт такая сухость, вроде бумажной. Её в цифрах нет.

— Я не чувствую.

— И не надо. Ты смотри линию два, а нос потом сам придёт.

Больше он ничего ему не передал. Не потому что не хотел, а потому что передавать было нечего: всё, что Алексей знал, было в руках и в носу, а руки и нос не передаются. Ефим разберётся сам, как разбирались все до него.

В шесть ноль пять Алексей отдал пост, расписался в журнале и поехал на своём стуле к лифту, и в лифте ему уступили место, которого он и так занимал больше всех.

Дома ждала женщина из архива.

Её звали Валентина, она была немолодая, с папкой и маленькой камерой на штативе, и сидела на табурете в проходе, потому что сесть в этой каюте больше было некуда. Алексей знал, зачем она. Такой был обычай: к тем, кто уходит долго и в своём уме, архив присылал человека, чтобы записать несколько слов. Не биографию, биография и так лежала в личном деле. Просто несколько слов, какие человек хочет оставить.

— Я не буду ничего говорить, — сказал Алексей с порога.

— Хорошо, — сказала Валентина. — Тогда я посижу и уйду.

— Вы нарочно так отвечаете?

— Нарочно. Обычно после этого начинают говорить.

Сын Алексея, Пётр, фыркнул в углу. Невестка поставила чайник. На полу у койки сидела Аня, четырёх лет, внучка, и раскладывала по квадратам пола три оплавленных шарика из мастерской, и каждый шарик у неё жил в своём квадрате и в чужой не ходил.

Алексей сел. Камеру Валентина поставила низко, чтобы не пришлось держать голову.

— Много таких у вас за день? — спросил он.

— Трое.

— И все говорят большое?

— Почти все, — сказала Валентина. — Про путь, про поколения, про то, что мы дойдём. Это хорошие слова, и они у меня уже записаны сто раз, и я их всё равно записываю, потому что человеку надо, чтобы его большое слово услышали.

— А вам какие нужны?

— Мне нужны те, которые вы скажете.

Алексей закашлялся. Кашель был долгий, он уже знал его наизусть и знал, что пересидеть его нельзя, можно только переждать. Аня на полу перестала двигать шарики и подняла голову, и Алексей, не переставая кашлять, попробовал ей улыбнуться, чтобы она не пугалась. Вышло, наверное, плохо. Но она вернулась к шарикам.

— Пишете? — спросил он, отдышавшись.

— Пишу.

— И это тоже?

— И это тоже.

— Тогда ладно, — сказал Алексей. — Тогда я скажу одно. Только вы не переделывайте.

Валентина отложила ручку, чтобы показать, что не будет.

— Я пятьдесят один год держал людям воздух, — сказал Алексей. — Четыре кольца. Я его считал, сушил, подливал, гонял по трубам, менял фильтры, вставал по ночам, когда заслонка шумела. Воздух у нас хороший. Я это говорю не чтоб похвалили, а чтоб вы поняли, откуда просьба.

— Я слушаю.

— Когда высадитесь, посадите что-нибудь с корнями.

В каюте стало слышно, как закипает чайник.

— Это всё? — спросила Валентина.

— Это всё.

— Можно я спрошу почему?

— Спрашивайте, только я плохо объясню.

Алексей посмотрел на решётку над дверью. Она была та же самая, что и полвека назад, её только перекрашивали.

— Я воздух делал руками, — сказал он. — Всю жизнь. Его надо было делать, потому что сам он не шёл. А дерево само делает. Стоит и делает, и его никто не держит, и не надо ему ни смены, ни фильтра, ни меня. Вот мне и хочется, чтобы там, внизу, стояло что-то такое, что само. Чтобы кто-то из наших вышел, а оно стоит и работает, и не спрашивает, кто на смене.

Он помолчал.

— И чтоб с корнями. Не в коробке. Чтоб в землю.

Пётр сказал из своего угла:

— Пап, так они и так посадят. Там внизу уже размечают, где что будет, я читал. И парк в плане есть, только пока без названия.

— Пускай посадят, — сказал Алексей. — А я всё равно прошу. Просьба и план это разные вещи. План выполнят, если успеют и если хватит. А просьбу выполнят потому, что просили.

Валентина писала.

— Кому адресовать? — спросила она. — В деле надо указать, кому просьба.

Алексей хотел сказать «внукам» и остановился.

Внучка сидела вот тут, на полу, в двух шагах, и до планеты ей было двадцать пять лет. То есть она дойдёт. Он сосчитал это сейчас, впервые, при посторонней женщине, и у него перехватило горло, и он обрадовался кашлю, который как раз подошёл.

— Ей, — сказал он, отдышавшись, и показал глазами на пол. — Вот ей.

Валентина посмотрела на девочку, потом опять на него.

— Имя внучки вписывать?

— Не надо, — сказал Алексей. — Мало ли что за двадцать пять лет. Напишите: тому, кто выйдет. Он сам разберётся, кто он мне.

Валентина дописала и прочитала вслух, как положено, чтобы он проверил:

— «Орлов Алексей, служба воздуха. Родился в пути, умрёт в пути, планеты не увидит. Просьба, занесённая по его настоянию: когда высадитесь, посадите что-нибудь с корнями. За всех нас, кто не дошёл».

— Последнее лишнее, — сказал Алексей.

— Почему?

— Потому что я не за всех. Я за себя прошу, мне так честнее. Вычеркните.

Валентина посмотрела на него, потом на строчку.

— Вычеркну, — сказала она.

Она не вычеркнула. Она дописала это потом, уже у себя, когда сдавала дело в фонд, и за те двадцать пять лет, что оставались до высадки, никто не спросил, откуда эта фраза, и она пошла дальше со всем остальным, и попала в ту папку, которую перед высадкой повезут вниз.

Но это было после.

А тогда Валентина сложила штатив, сказала спасибо и ушла, и невестка проводила её до двери, и в каюте остались свои.

Алексей посидел немного, собираясь с силами, и позвал:

— Аня.

Внучка подняла голову.

— Принеси мне кружку. Мою.

Аня знала, какая. Кружка стояла на полке, эмалированная, облупленная по краю, с вмятиной на боку, из которой дед пил чай после смены пятьдесят один год и которую невестка дважды хотела заменить и дважды не заменила. Аня взяла её двумя руками, как носят полное, хотя она была пустая, и донесла, и поставила деду на стол, и не отпустила сразу, подождала, пока он возьмётся сам.

Пётр налил.

Алексей обхватил кружку обеими ладонями и сидел так, греясь, и ничего больше не говорил. Говорить было не о чем. Просьбу он высказал, и она была записана, и теперь оставалось пить чай, пока он горячий.

Аня вернулась на пол к своим шарикам и переложила один в другой квадрат.