Песня

Нюра пела, не замечая, что поёт.

Она пропалывала третий лоток с зеленью, руки сами знали работу, и из неё негромко, под нос, шла песня. Та самая. Про то, как идёт по кольцу свет, лампа за лампой, и кто-то один не спит и сторожит, чтобы утром у всех было утро. Слов было немного, и мелодия простая, она будто сама ложилась на дыхание, когда руки заняты.

— Ты опять её поёшь, — сказала Люба с соседнего ряда, не поднимая головы.

— Какую?

— Сама не слышишь.

Нюра прислушалась к себе и засмеялась. Правда пела.

— Привязалась, — сказала она. — С неё теперь всё кольцо сходит с ума.

— У нас в четвёртом её по-другому поют, — сказала Люба. — У нас не «кто-то один не спит», а «мама не спит». И не «свет по кольцу», а «по нашему кольцу».

— Это неправильно.

— Это у нас правильно.

Откуда песня пошла, толком никто не помнил. Говорили, что мелодию первой принесли из кольца семь, что там жил когда-то старик с земной гармонью, играл по вечерам в вентиляционную решётку, и всё кольцо засыпало под его музыку. Старика не стало лет сорок назад, гармонь давно лежала в музейном углу, а мелодия осталась. Кто-то однажды положил на неё слова. Кто именно, спросить было не у кого: каждый узнал песню уже готовой, от соседа, от матери, от детей во дворе.

В обед в оранжерею пришла женщина из архива.

Она была вежливая и деловая, с маленьким диктофоном, и объяснила, что архив собирает корабельные песни, пока они не растерялись, и что Нюрину, говорят, поют чище всех в кольце. Не споёт ли Нюра «как правильно», чтобы записать в фонд.

Нюра засмущалась, вытерла руки и спела. Про свет по кольцу, про того, кто не спит.

— Спасибо, — сказала женщина из архива и что-то пометила. — А теперь скажите, какой вариант считать основным. У меня уже четыре записи из четырёх колец, и везде слова немного разные. Где-то «мама не спит», где-то «техник не спит», в девятом вообще «мы не спим». Мне нужно знать, какой верный, чтобы записать его как образец, а остальные пометить как искажения.

Нюра подумала.

— А никакой, — сказала она наконец.

— То есть?

— Ну вот у нас «кто-то один не спит». А у Любы «мама не спит», у неё мать в ночную ходила всю жизнь, она про мать поёт. А в девятом «мы не спим», у них там полкольца на жизнеобеспечении, они себя поют. Это же не искажения. Это они про себя её переделали. Песня одна, а поют каждый про своё.

Женщина из архива помолчала.

— Мне в фонд нужен один образец, — сказала она почти виновато. — Так положено. Иначе непонятно, что хранить.

— А вы храните все, — сказала Люба из своего ряда. — Раз их все поют, значит, все и настоящие.

Женщина посмотрела на свой диктофон, на список из четырёх записей, и Нюра увидела, что она прикидывает, как это объяснить начальству.

— Получится не песня, а ворох вариантов, — сказала женщина.

— Так она и есть ворох, — сказала Нюра. — Живая же. Завтра мой Мишка придёт из школы и споёт пятый вариант, они там вечно что-то прибавляют. Что ж теперь, ему сказать, что он неправильно любит?

Женщина из архива вдруг улыбнулась, первый раз за весь разговор. Что-то у неё внутри сошлось.

— Тогда я запишу так, — сказала она. — Песня корабельная, народная. Автор слов неизвестен. Бытует во многих вариантах, привожу пять. Образцовым не считать ни один.

— Вот это правильно, — сказала Люба.

— Это первая такая у меня, — сказала женщина, складывая диктофон. — Всё, что мы храним, всегда чьё-то. Письмо такого-то, дневник такой-то. А эта ничья. И поэтому, выходит, общая.

Она ушла, а Нюра вернулась к лоткам, и руки опять сами взяли работу, и опять, не замечая, она запела. Про свет по кольцу, лампа за лампой, и про того, кто не спит, чтобы у всех было утро.

Вечером Мишка пришёл из школы и за ужином, болтая ногами, спел ту же песню. Только у него в ней появилась новая строчка, которой Нюра раньше не слышала: про то, что свет идёт по кольцу и однажды дойдёт до окна, за которым настоящее утро, не лампа.

— Где взял? — спросила Нюра.

— Сами придумали, — сказал Мишка и потянулся за хлебом. — А что, нельзя?

— Можно, — сказала Нюра. — Пой.