Библиотекарь

В библиотеке было два разных воздуха.

В большом зале, где стояли читальные панели и где школьники по вечерам делали уроки, воздух был обычный, корабельный: тёплый, чуть пластиковый, с запахом нагретых экранов и чьего-то остывшего чая. Туда заходили все, там было шумно и живо, и Тамара любила этот зал за то, что он не пустовал.

А за залом была дверь, и за дверью маленькая комната, и в ней воздух был другой.

Там держали бумагу.

Настоящих книг на «Горизонте» было триста двенадцать. Их привезли с Земли, и на корабле их не печатали и напечатать не могли. Грубую серую бумагу для упаковки и черновиков делали из оранжерейной переработки, но та бумага рассыпалась через год. А эти триста двенадцать были из земных деревьев, сшитые земными руками, и если страница рвалась, новой взять было неоткуда. Их нельзя было скопировать обратно в бумагу. Их можно было только беречь.

Поэтому в книжной комнате всегда было прохладнее на пару градусов, воздух суше, свет мягче, и пахло там не электроникой, а тем, чему молодые не знали названия. Старики, заходя, иногда останавливались на пороге и говорили: вот так пахли библиотеки. Тамара родилась на корабле и сама библиотек на Земле не видела. Но этот запах она знала лучше всех на «Горизонте». Это был её рабочий воздух уже двадцать три года.

В тот день после уроков в зал пришёл мальчик и встал у двери в книжную комнату, не решаясь подойти ближе.

Тамара узнала его. Гриша, второй класс, неделю назад был здесь со всем классом. Раз в год школа водила детей в книжную комнату, и каждому давали подержать настоящую книгу. Тамара хорошо помнила тот день. Большинство детей трогали бумагу и быстро теряли интерес, потому что в книге не было ни звука, ни картинок, которые двигаются. Но один мальчик тогда так и не подошёл к столу. Он мыл руки три раза, всё казалось ему, что недостаточно чисто, а потом класс позвали обратно, и его очередь так и не настала.

Это был он.

— Пришёл, — сказала Тамара. Не вопрос, а так, чтобы он не чувствовал себя пойманным.

— Я можно? — спросил Гриша. — Я один.

— Один можно. Если не торопиться.

— Я не буду торопиться.

Тамара отложила работу. У входа в книжную комнату стояла маленькая раковина, единственная во всей библиотеке, поставленная здесь не для удобства, а для правила.

— Сначала руки, — сказала она.

Гриша кивнул так серьёзно, будто его привели к врачу. Он подошёл к раковине и стал мыть руки. Мыл быстро, как все дети, провёл по ладоням и потянулся к полотенцу.

— Ещё раз, — сказала Тамара спокойно. — И между пальцами. И не торопись вытирать. Мокрые руки бумаге хуже, чем грязные.

— Почему?

— Грязь видно сразу. Грязными руками я книгу просто не дам. А воду не видно. Влажный палец оставит след, который проступит только через год, когда тебя тут уже не будет, а след будет.

Гриша задумался над этим и вымыл руки снова, теперь медленно, между пальцами, и вытер их насухо, и показал Тамаре обе ладони, не дожидаясь просьбы, как показывают, что задание выполнено.

— Хорошо, — сказала Тамара. — Теперь можно.

Они вошли. Гриша сразу притих. В комнате стояли невысокие закрытые шкафы, и за их стеклом виднелись корешки, потёртые, разноцветные, с буквами, вытисненными по-старому. Мальчик смотрел на них и не двигался.

— Их правда нельзя сделать ещё? — спросил он шёпотом. На вопросах про книги дети почему-то всегда переходили на шёпот, хотя никто их этому не учил.

— Эти нельзя, — сказала Тамара. — Бумагу такую мы не умеем. Их всего триста двенадцать. Было триста пятнадцать, когда стартовали.

— А куда делись три?

Тамара не стала смягчать. Детям, которые задают точные вопросы, нельзя врать, иначе они перестают спрашивать.

— Одну залили водой при аварии в первые годы. Одна рассыпалась, она и на Земле была старая. А одну зачитали до того, что переплёт не выдержал, и листы потерялись по одному. Поэтому правила. Не потому что я строгая. А потому что было триста пятнадцать.

Гриша посмотрел на неё, и она увидела, что он понял не правило, а то, что за правилом. Это понимали не все взрослые.

Она открыла один из шкафов и подумала, какую книгу ему дать. У неё была система, о которой никто не знал. Самым шумным и быстрым детям она давала тонкие крепкие книжки, которые не жалко. А тем, кто приходил один и мыл руки три раза, она давала особенные. Не потому что любимчики. Потому что такие руки книге не повредят, а книга им что-то даст.

Она достала плоский том в тёмном переплёте и положила на стол, на чистую мягкую подложку.

— Садись. Руки на колени пока.

Гриша сел и положил руки на колени.

— Это атлас, — сказала Тамара. — Деревья Земли. Рисунки и описания. Открывать буду я, а смотреть будешь ты. Когда захочешь перевернуть, скажешь, и перевернём вместе. Лист берут не за середину, а за уголок, вот так, и ведут медленно, чтобы он шёл сам, а ты только помогал.

Она открыла книгу. Бумага шевельнулась с тихим, плотным звуком, какого на корабле больше нигде не было. Гриша наклонился. На развороте был рисунок дерева: широкий ствол, раскидистые ветки, листья, каждый прорисован отдельно, и внизу подпись старым шрифтом, «липа сердцевидная».

— Это липа, — сказала Тамара. — Их много было на Земле. Во дворах, на улицах. Цвели летом, и тогда пахло на весь квартал.

— Вы видели?

— Нет. Я тоже не видела. Я знаю по таким же книгам, как ты сейчас.

Гриша долго смотрел на рисунок. Потом поднял на неё глаза.

— А можно потрогать? — спросил он. — Не рисунок. Просто страницу.

Тамара кивнула.

— Можно. Одним пальцем. По краю, где нет рисунка. Чисто и тихо.

Гриша поднял руку, и Тамара увидела, что он держит её немного на весу, как держат руку перед чем-то горячим. Он опустил один палец на нижний край страницы и провёл по нему, медленно, от угла к углу.

И замер.

— Шершавая, — сказал он удивлённо. — Я думал, гладкая, как экран.

— Бумагу делают из дерева, — сказала Тамара. — Из настоящего. Дерево перемалывают, и получаются листы. Поэтому она не гладкая. В ней осталось дерево.

Гриша посмотрел на свой палец, потом снова на страницу.

— Значит, я сейчас трогаю дерево?

Тамара помолчала. Она объясняла это много раз, разным детям, но почему-то именно сейчас, от его тихого голоса, у неё что-то сжалось.

— Получается, да, — сказала она. — Дерево, которое росло на Земле, под небом, под дождём. Его срубили, и сделали бумагу, и напечатали липу, и привезли сюда, за сто с лишним лет пути. Ты родился на корабле. Ты никогда не трогал дерево и, может быть, не тронешь, пока мы не прилетим. А сейчас трогаешь. Самое близкое к дереву, что есть на «Горизонте», это вот эта страница.

Гриша держал палец на краю листа и не убирал. Он не водил им больше, просто держал, будто прислушивался.

— Тёплая, — сказал он тихо.

— Это от твоей руки.

— Пусть.

Они посидели так молча. За стеклом шкафов стояли остальные триста одиннадцать, и в каждой было своё перемолотое дерево, своё небо, свой дождь, и Тамара вдруг подумала, что её работа не в том, чтобы стеречь бумагу от детей. Её работа в том, чтобы один раз в жизни довести чистую детскую руку до края страницы и дать подержать дерево. Шкафы и правила были только для того, чтобы этой страницы хватило на всех, кто ещё не родился.

Гриша наконец убрал палец и сам, без напоминания, положил руку обратно на колени.

— Спасибо, — сказал он.

— Перевернём ещё? Там дальше дуб.

— А можно я в следующий раз?

— Можно. Книга никуда не денется. В этом и смысл.

Тамара закрыла атлас, медленно, придержав листы, и убрала его на место. Гриша встал и пошёл к двери, но у порога обернулся.

— А руки мыть опять надо будет? — спросил он.

— Каждый раз.

— Хорошо, — сказал он, и Тамара поняла, что для него «каждый раз» прозвучало не как запрет, а как обещание, что следующий раз будет.

Когда он ушёл, Тамара ещё постояла в книжной комнате. Прохладный сухой воздух, мягкий свет, тихие корешки за стеклом. Она провела пальцем по краю стола, проверяя, не оставил ли мальчик влаги, хотя знала, что не оставил. Руки у него были сухие и чистые. Такие руки книге не вредят.

Вечером она сделала в журнале обычную запись о посещениях. А ниже, для себя, приписала одну строчку, как делала, когда день того стоил:

«Приходил Гриша, второй класс, один. Дала атлас деревьев. Трогал страницу пальцем, сказал, что тёплая. Спросил, трогает ли он дерево. Я сказала, да. Из всех, кому я это объясняла, он, кажется, первый, кто понял по-настоящему. Надо, чтобы пришёл ещё».

Потом погасила в книжной комнате свет, оставив триста двенадцать деревьев в их прохладной тишине ждать следующих чистых рук.