Те, кто остаётся

Заявлений об отказе от спуска подали четыреста одиннадцать, и никто к этому не готовился, потому что за четыреста лет никому не пришло в голову, что такое возможно.

Спуск шёл по расписанию. Составили очередь по кольцам, по ярусам, по семьям, расписали, кто в какой партии, что берёт, что сдаёт. Людей готовили годами: учебные скафандры, тренировочные купола, уроки про ветер, про дождь, про то, что над головой не будет верха. Никого не надо было уговаривать. Четыре века корабль вёз людей вниз, и вниз хотели все.

А потом в службу расселения стали приходить бумаги.

Первую принёс старик восьмидесяти лет из третьего кольца, и её приняли за ошибку. Вторую принесла семья из пяти человек, и её приняли за протест. К концу второй недели их было сто с лишним, и стало ясно, что это не ошибка и не протест, а то, чего просто не предусмотрели.

Люди просили разрешить им остаться.

Совет собрался на третий день после того, как счёт перешёл за триста. В зале сидели служба расселения, медики, капитан Седова, двое из архива и шесть человек, выбранных самими отказчиками, чтобы говорить за всех.

Говорила за них женщина по имени Ксения Дмитриевна, семидесяти двух лет, всю жизнь при оранжереях.

— Нас называют отказчиками, — сказала она. — Мы ни от чего не отказываемся. Мы просим оставить нас дома.

— «Горизонт» больше не дом, — сказал кто-то из службы расселения. — Через год тут не будет ни воды, ни еды, ни медицины. Мы снимаем систему жизнеобеспечения и спускаем её вниз, потому что внизу она нужна, а тут нет.

— Мы знаем.

— И что вы предлагаете?

— Оставить один контур. Один, на одно кольцо. Нас четыреста с лишним, и большинству за шестьдесят. Мы не просим четыреста лет. Мы просим двадцать. Через двадцать лет тут не останется никого, и выключайте.

В зале задвигались. Двадцать лет звучало совсем не так, как «навсегда».

Медик поднял руку и сказал, что это не двадцать лет, а меньше: без полной медицины люди этого возраста уйдут быстрее, и что те, кто останется, будут умирать тут, на орбите, без врача, какой есть внизу, и понимают ли они это.

— Понимаем, — сказала Ксения Дмитриевна. — Мы про это говорили между собой дольше, чем вы тут.

— Тогда я спрошу прямо, — сказал медик. — Почему?

И вот тут стало трудно, потому что отвечать пришлось не доводом, а жизнью.

Ксения Дмитриевна говорила недолго. Она сказала, что ей семьдесят два, что она родилась в третьем кольце, в каюте, где потом умерла её мать, и что всю жизнь ходила по одному и тому же коридору, и знает его так, как внизу никто ничего знать не будет. Что её учили: мы летим домой. И что она всю жизнь честно верила в дом впереди, и растила для него зелень, и посылала вниз пробные грунты, и радовалась синей точке на экране вместе со всеми.

— А потом его показали, — сказала она. — Ваш дом. Я посмотрела записи с поверхности. Там красиво. Там ветер, я даже заплакала. И я поняла, что мне там делать нечего, потому что я там гостья и останусь гостьей, сколько бы ни прожила. А дом у меня вот этот, с решёткой над дверью. Я его не выбирала. Он мне просто дом.

— Вам страшно, — сказал медик. — Это понятно, и это лечится. Это не причина.

— Страшно, — согласилась она. — Но я не про страх. Внизу половину из нас снесут по сходням на руках, и мы будем лежать у чужого окна и глядеть в небо, которого не понимаем, и умирать в комнате, которую не успели обжить. А тут я дойду до своей кухни сама и умру там, где знаю, где что лежит. Вот и вся причина. Не великая, я знаю.

Седова слушала молча и записала себе одно слово.

Потом стали спорить, и спорили четыре дня, и спор был самый тяжёлый за всю историю корабля, потому что впервые за четыре века общество не знало, что правильно.

Говорили, что это нельзя разрешать, потому что обещание было довезти всех, и если четыреста с лишним человек останутся на орбите, обещание не выполнено. Говорили, что обещание было довезти, а не заставить сойти, и что довезли их честно, а дальше человек сам. Говорили про детей: среди заявлений было сорок два от семей с детьми, и вот это не обсуждалось вообще, тут сошлись сразу и жёстко, дети идут вниз, и спора нет. Восемь семей после этого отозвали заявления, а одиннадцать детей сошли вниз к родне, без родителей, и с этим потом жили все, кого это коснулось.

Говорили, что останься они наверху, и понадобится смена, а смена это люди, которых надо будет снимать с работы внизу, где каждые руки на счету. Считали. Выходило, что на один контур на одно кольцо нужно восемь человек в смену, и что восемь человек внизу это восемь человек, и что это много.

И тогда встал молодой инженер из службы воздуха, которому было двадцать девять и который вниз собирался, и сказал, что восемь человек найдутся, и что он первый.

— Зачем? — спросила Седова.

— Потому что они нас довезли, — сказал он. — Четыреста лет довозили и довезли. И если мы теперь скажем, что им нельзя умереть дома, то я не понимаю, что мы четыреста лет везли.

Седова посмотрела на свой листок, где с первого дня стояло одно слово, и прочитала его вслух.

— Дома.

Разрешили.

Оставили один контур в третьем кольце. Восемь человек сменами наверху, ротация по полгода, добровольно, и добровольцев оказалось больше, чем мест, что удивило всех, а больше всего самих отказчиков. Медицина по связи, врач поднимается раз в месяц и по вызову. Запас по воде и еде на двадцать два года, с поправкой на то, что людей будет становиться меньше.

Четыреста одиннадцать заявлений. Минус тридцать один человек из восьми отозвавшихся семей, минус одиннадцать детей, минус пятеро передумавших. Наверху осталось триста шестьдесят четыре.

Ксения Дмитриевна не увидела ни одного дерева и ни одного дождя, и не хотела. Она прожила наверху ещё девять лет, ходила по своему коридору, держала три лотка зелени в остатке оранжереи и каждую неделю получала снизу письма от сына, который спустился, и отвечала, и сыну от этого было тяжело, а ей нет.

Последний человек на «Горизонте» умер в Году Полёта четыреста тридцать первом, и это была не Ксения Дмитриевна, а мужчина, который подал заявление последним и передумывал дважды. Смену в тот день стоял человек, родившийся уже на планете, первый из таких, кто поднялся наверх: он пришёл наверх работать, потому что дед его оставался тут и умер тут, и внуку хотелось посмотреть, где.

Он закрыл глаза покойному, доложил вниз и остался дежурить до прихода шлюпки.

А потом, как полагалось по давно утверждённому порядку, обошёл третье кольцо и стал гасить свет, отсек за отсеком, от дальнего к шлюзу. Коридоры за его спиной делались тёмными. В каютах оставались вещи, которые никто не спустил: кресло, чьи-то полки, горшок с сухой землёй у люка, кружка на столе.

У последней панели он постоял, потому что никто его не торопил и торопиться было некуда.

Потом выключил и пошёл к шлюпке.