Последний человек, помнивший дождь

Симе достался дождь, и она сначала не поняла, повезло ей или нет.

В школе была программа: каждому ребёнку из их класса дали по одному старому человеку, из самых первых, кто помнил Землю по-настоящему, а не по урокам. Надо было сходить, поговорить, записать. Учительница объясняла это спокойно, но все дети понимали, что дело серьёзное, потому что таких людей оставалось мало, и с каждым годом меньше. Архив просил поторопиться. Кому-то достались города, кому-то море, кому-то снег. Симе на карточке написали одно слово: «дождь». И адрес: дальний ярус, каюта в торце, дед Лука.

— Почему именно дождь? — спросила Сима у учительницы.

— Потому что дед Лука последний, кто его помнит, — сказала учительница. — Живым. Остальные, кто знал дождь, уже ушли. После него дождь будет только в книгах.

Сима шла к дальнему ярусу и думала, что это слишком большая вещь для одной девятилетней девочки с тетрадкой и стареньким диктофоном. Закрыть последнюю живую память о дожде. Она бы предпочла снег.

Дед Лука оказался очень старым. Таким старым, каким Сима ещё людей не видела. Кожа у него была как тонкая бумага из книжной комнаты, руки лежали на коленях легко, и он сидел в кресле у самой вентиляционной решётки, потому что любил, по его словам, когда воздух идёт.

— Из школы? — спросил он. Голос был тихий, но ясный.

— Из школы. Меня Сима зовут. Мне дали записать про дождь.

Дед Лука посмотрел на неё долго, и Сима испугалась, что сказала что-то не то. Но он вдруг улыбнулся.

— Дождь, значит. Ну садись. Дождь это хорошо. Дождь это, пожалуй, самое лучшее, что я могу тебе отдать.

Сима села на табурет, положила тетрадку на колени и включила диктофон. Она приготовилась записывать, как готовятся к контрольной.

— Расскажите, что такое дождь, — сказала она. — Только по порядку.

— По порядку, — повторил дед Лука и тихо засмеялся. — Дождь не бывает по порядку. Ну ладно. Слушай.

Он закрыл глаза.

— Дождь это когда вода падает с неба. Сверху. Сама. Никто её не льёт, не включает, не качает насосами. Небо темнеет, делается тяжёлое, и из него начинает идти вода. Сначала по капле. Потом гуще. И всё мокрое: земля, деревья, дома, ты.

— Прямо на вас? — спросила Сима. На корабле вода шла из крана, сбоку или снизу, в душевой, всегда туда, куда надо, и всегда сколько надо. Вода, падающая сверху сама, на всех подряд, без спросу, казалась чем-то немного диким.

— Прямо на меня, — сказал дед Лука. — На голову, на плечи. Волосы прилипают ко лбу. По лицу течёт. Холодно сначала, а потом привыкаешь и хорошо.

— И никто не вытирает?

— А зачем вытирать. Стоишь и стоишь. Дети нарочно стояли. Взрослые ругались, а мы стояли.

Сима записывала. Это было понятно. Странно, но понятно: вода сверху, мокро, стоишь. Она уже думала, что справится с заданием, что дождь не такая трудная вещь.

А потом дед Лука сказал:

— А ещё дождь пахнет.

И вот тут всё застопорилось.

— Как пахнет? — спросила Сима, держа карандаш наготове.

Дед Лука открыл рот и закрыл. Подумал.

— Понимаешь, — сказал он. — Перед дождём, когда он только собирается, воздух делается такой… особенный. И когда первые капли падают на сухую землю, на пыль, на тёплый камень, поднимается запах. Самый лучший на свете. Его все любили. Выйдешь, вдохнёшь, и сразу легче.

— А на что похоже? — спросила Сима, как её учили: если непонятно, проси сравнить с тем, что знаешь.

Дед Лука посмотрел вокруг, на свою каюту, на решётку, на металл, на серую переборку, будто искал, с чем сравнить, и ничего не находил.

— Вот в оранжерее, — сказал он. — Когда поливают грядки. Похоже?

Сима вспомнила оранжерейный запах после полива. Влажный, зелёный, тёплый.

— Немного, — сказала она честно. — Но, наверное, не то.

— Не то, — согласился дед Лука. — То гуще было. И не от грядки, а от всей земли сразу. От пыли, понимаешь. Сухая пыль, и на неё вода. У вас тут пыли нет такой. У вас всё чистое.

Он помолчал.

— А ещё перед грозой пахло вроде как… железом. Чуть-чуть. Воздух как будто звенел. Это потом учёные объясняли, отчего, я уж не помню. Но нос помнил всегда.

— Железом? — Сима оглянулась на металл каюты. — У нас тут везде железо.

— Нет, — сказал дед Лука и впервые расстроился. — Не такое железо. Не как стенка. Как… как будто воздух наточили. Тьфу. Не то говорю.

Он замолчал и потёр лоб тонкой рукой.

Сима сидела с карандашом и понимала, что записать запах дождя не получается. Дед Лука знал его, она видела, что знал, что вот сейчас он его слышит внутри так ясно, что у него лицо изменилось. Но между его носом и её тетрадкой не было ни одного общего слова. Все его сравнения упирались в то, чего на корабле не было: в пыль, в сухую землю, в тёплый камень, в большое небо. Сима родилась в чистом, ровном, всегда одинаковом воздухе, и ей не из чего было собрать запах, который старик нёс в себе девяносто лет.

— Я не могу объяснить, — сказал дед Лука наконец, и в голосе у него была не старческая слабость, а настоящая досада. — Слушай, я всю жизнь думал, что уж запах дождя я кому хочешь объясню. А вот сижу перед тобой и не могу. Нет у тебя такого, к чему привязать. Я как будто рассказываю про цвет тому, кто не видел.

— Ничего, — сказала Сима тихо. — Вы рассказывайте, а я запишу как есть.

И дед Лука стал рассказывать как есть. Не складно, не по порядку, как он сам предупреждал. Он говорил, что после дождя на листьях висят капли и в каждой маленькое перевёрнутое окно. Что по дорожкам бегут ручьи и в них пускают кораблики из коры. Что когда дождь кончается, иногда встаёт радуга, и это вода и свет вместе, и её нельзя потрогать, можно только смотреть. Что лучше всего слушать дождь из дома, под одеялом, когда он стучит, а ты в тепле и сухой. Что хуже всего попасть под него далеко от дома, но потом это почему-то вспоминается лучше всего.

Сима записывала и чувствовала, что записывает не дождь, а человека, который его помнит. И что это, наверное, единственное, что можно записать.

Когда диктофон уже почти сел, дед Лука вдруг сказал:

— Вот что. Ты запах не запишешь, и я тебе его не передам. Это уйдёт со мной, тут уж ничего не поделаешь. Но ты запиши главное. Запиши, что он был. Что был на свете такой запах, от которого всем делалось хорошо, и что люди по нему скучали даже в ясный день. Пусть будет в книге не сам запах, а что он был. Это тоже важно.

— Зачем? — спросила Сима. — Если его всё равно никто не понюхает.

Дед Лука посмотрел на неё, и Сима поняла, что задала правильный вопрос, потому что он ответил не сразу.

— Затем, что мы прилетим, — сказал он. — Не я и не ты. Наши. Когда-нибудь. И там, на планете, будет дождь. Настоящий, с неба. И вот те, кто выйдут под него первыми, они же про него ничего не будут знать, кроме книг. И если в книге будет написано только, что это вода с неба, они стряхнут её и спрячутся, как от поломки. А если будет написано, что был такой запах и от него хорошо, они, может, остановятся. Постоят. Понюхают. И вспомнят, что их кто-то ждал под этим дождём за двести лет до них. Понимаешь?

Сима не всё понимала, но записала каждое слово.

Она ушла от деда Луки поздно. В коридоре дальнего яруса было тихо, ровно работала вентиляция, и Сима впервые в жизни прислушалась к воздуху, пытаясь поймать в нём хоть что-то, кроме привычного. Воздух был чистый, ровный, без пыли. Никакого дождя. Сима даже расстроилась, что не может почувствовать то, что ещё помнит старик в торцевой каюте.

Дома она переписала всё начисто и отнесла в архив, как велели. Свою копию оставила себе.

Дед Лука умер той же зимой, тихо, во сне, у своей решётки, через которую любил слушать воздух. На «Горизонте» не осталось ни одного человека, который своей кожей помнил бы дождь. Дождь стал тем, чем стали к тому времени море, снег и большое небо: словом в книге, записью в архиве, рассказом, который дети учат, не понимая до конца.

Но в Симиной тетрадке, и в архивной копии, и потом во многих переписанных копиях осталась её детская строчка под рассказом старика:

«Дед Лука не смог объяснить, как пахнет дождь. Он сказал, главное записать, что такой запах был и что от него людям было хорошо. И что когда наши прилетят и попадут под дождь, пусть не прячутся сразу, а постоят и понюхают. Потому что их там ждали».

И ещё через триста с лишним лет, на новой планете, под первым настоящим дождём, кто-то из вышедших действительно остановился, поднял лицо к небу и не стал прятаться. Но это было уже совсем в другой части истории.